ЧЕРНАЯ_ЛЕГЕНДА



ИНКВИЗИЦИЯ: ЧЕРНАЯ ЛЕГЕНДА

 

 

Пожалуй, в общераспространенных представлениях об эпохе Средневековья нет жупела более страшного и отталкивающего, чем Inquisitio Haereticae Pravitatis Sanctum Officium, или же Святой Отдел Расследований Еретической Греховности. Перед инквизицией меркнут даже мифы о тотальном отсутствии гигиены и рассказы хронистов про кошмары Черной смерти.

Как только мы произносим вслух «Инквизиция!», воображение немедленно рисует абстрактную прекрасную девицу, злодейски сжигаемую на костре (в лучшем случае пытаемую в подвале на дыбе), мрачных типов в доминиканских рясах строящих козни против Джордано Бруно, а равно цепи, кандалы, «железную деву», раскаленные прутья и прочие нехитрые, но вполне действенные инструменты дознания и убеждения.

Разумеется, в этих фантазиях несть числа сожженным на кострах ученым, иудеям и ведьмам. Фанатичные инквизиторы, попирающие испанским сапожком нежные зеленые ростки любой свободной мысли, уничтожают все разумное, доброе и вечное, до чего в силах дотянуться, в свою очередь, щедрой горстью сея глупое, злое и тленное. Любой человек, от герцога до вшивого золотаря, находится под неусыпным надзором Sanctum Officium, пишутся миллионы доносов, за коими следуют самые беспощадные кары.

Словом, тихий ужас.

Знакомая картина, вам не кажется? Если поменять здесь несколько специфических терминов на более привычные нам по 30-м и 50-м годам ХХ века, мы видим вполне аутентичное описание сталинской эпохи в изданиях наподобие «Огонька» времен В. Коротича уровень демонизации практически одинаков. Тем не менее, в реальности дело обстояло существенно иначе, и хотя упомянутых испанских сапожков с дыбами никто не отменял, суд инквизиции в течение Высокого Средневековья считался куда более либеральным и снисходительным, нежели суд светский, никак не отличавшийся голубиной кротостью, состраданием к впавшим в грех и мягким отношением к преступникам.

Однако, сам термин «инквизиция» в наше время вызывает только отрицательные коннотации и ассоциируется исключительно с мракобесием, террором и косностью.

Давайте выясним, что к чему.

 

5.1. Происхождение и целевые задачи.

 

Как и все спецслужбы во все времена, инквизиция окружена множеством легенд, сплетен, мифов и просто досужих выдумок. Мы уже упоминали о том, что Sanctum Officium для католического универсума являлся глобальной системой внутренней и общественной безопасности, поскольку стержнем вращающейся вокруг Римского престола вселенной являлась Святая католическая религия и Мать Церковь, руководимая и направляемая Папой, его епископами и благочестивым клиром. Вполне понятно, что любые отступления от догматов и учения Церкви в таких условиях рассматривались в качестве тяжкого греха не только перед Богом, но и перед обществом в целом покушением на системообразующий институт Средневековья.

Инквизиция исходно была задумана как инструмент идеологической борьбы с ересями и преступлениями, в которых мог присутствовать элемент демонического возможное «общение с дьяволом» и проистекающая из этого maleficia, сиречь причиненный магией материальный вред. Под таковым вредом могли рассматриваться множество позиций, от вульгарной импотенции до падежа скота или гибели урожая от града, насланного ведьмой. Опять же, стоит помнить, что мифологический и мистический менталитет людей того времени не подвергал ни малейшему сомнению реального существования как врага рода человеческого, так и любой мистики или волшебства. Это было совершенно нормально и естественно.

Понятие «ересь» расшифровывается следующим образом: под ересью Святая Церковь понимает намеренное отрицание артикулов и догматов католической веры, а так же открытое и упорное отстаивание ошибочных воззрений. Еретиком полагается верующий, знакомый с католической доктриной и тем не менее отрицающий ее и проповедующий нечто, противоречащее ей.

Само слово inquisitio означает всего-навсего «расследование» или «розыск». Судья Священного трибунала при подозрении в ереси или колдовском нанесении ущерба имел право сам инициировать дело и следствие по нему отсюда происходит рассматриваемый нами термин. Sanctum Officium, как специализированный церковный суд, был учрежден папой Иннокентием III в 1215 году, когда обстановка с распространением альбигойской ереси (катаров) на юге Франции стала не просто угрожающей, а совершенно нетерпимой.

Надобно заметить, что сначала папа Иннокентий ограничивался увещеваниями осуждал в буллах учение ересиархов, отправлял в Лангедок ученых монахов для проведения диспутов с еретиками, настаивал на проповедях в охваченных «гниением мысли» регионах и в целом до 1208 года рассчитывал победить в борьбе с альбигойцами строго интеллектуальными методами.

Однако, когда катары перешли все мыслимые границы приличий, убив папского легата Пьера де Кастельно, стало окончательно ясно, что безмерно расплодившихся еретиков одним пастырским словом не унять. Разгневанный столь вероломным деянием Иннокентий III объявил Крестовый поход против альбигойцев, продолжавшийся с различной интенсивностью 20 лет с 1209 по 1229 годы, и направил в Лангедок судебных специалистов инквизиции, обязанных проводить процессы над закоренелыми и упорствующими в заблуждениях еретиками.

Преемник Иннокентия Григорий IX в 1229 году подтверждает учреждение Священного трибунала и дополняет его папской инквизицией фактически личной спецслужбой Апостольского престола, имевшей право проводить выездные заседания в любой точке католического мира и осуществлявшей общий контроль над региональными трибуналами, которые могли быть созваны при каждом епископстве.

Согласимся, что ничего дурного и предосудительного в создании такого рода учреждения, отвечавшего за идеологическую безопасность не просматривается любая упорядоченная система обязана защищать себя от представителей антисистемы наподобие катаров или вальденсов. Последние, кстати, распространились в городе Лионе с последней трети XII века и получили название от имени торговца Пьера Вальдо, проявившего наказуемую инициативу он заказал перевод с латыни отдельных фрагментов Библии, превратно понял их и создал собственное утопическое учение. Вальдо отчего-то решил, что для возвращения к кристальной чистоте и нравственности раннехристианских общин непременно следует раздать все свое достояние нищим, жить в апостольский бедности и созерцательности, свободно читать и проповедовать Евангелие и блюсти чистоту нравов.

Как это обычно и бывает, благими намерениями была вымощена дорога в ад. Если в Риме никто особо не возражал насчет чистоты нравов и прочих библейских добродетелей, то экономическую подоплеку «лионских нищих» в курии разглядели очень быстро. Раздать имущество бедным это, конечно, прекрасно, но кто в таком случае будет работать? А если так сделают все, от сеньоров до пахарей, что получится?

В 1179 году папа Александр III, приняв делегацию вальденсов, строго их отчитал, указав на несообразность учения с реальной жизнью, и запретил проповедовать еретики, конечно же, не послушались. Следующий папа, с тревогой наблюдая за расползанием вальденсов по Бургундии и Дофинэ, что наносило этим областям немалый материальный урон, попросту отлучил их от Церкви, каковое решение в 1215 году подтвердил Латеранский церковный собор.

И ведь в Европе кроме вальденсов с катарами хватало других еретиков гумилиаты, «братья свободного духа», донатисты, обрезанцы, манихеи, богомилы, бегины и множество других. Эти секты не получали столь широкого распространения, как катарская ересь, которую пришлось в самом буквальном смысле этих слов выжигать огнем и мечом, но определенную опасность они также представляли и были объектами самого пристального внимания со стороны Sanctum Officium.

Инквизиция была создана для определенной и насущной цели: борьбы на идеологическом фронте и сочетала в себе функции следствия, розыска и суда одновременно. Как и было сказано, в этом нет ничего злокозненного хотя бы потому, что антисистема (как поименовал катаров Л. Н. Гумилев) вполне могла обрушить мироустройство Европы. Вот краткое изложение альбигойско-манихейской доктрины:

 

«Зло вечно. Это материя, оживленная духом, но обволокшая его собой. Зло мира это мучение духа в тенетах материи, следовательно, все материальное источник зла. А раз так, то зло это любые вещи, в том числе храмы и иконы, кресты и тела людей. И все это подлежит уничтожению.

Самым простым выходом для манихеев было бы самоубийство, но они ввели в свою доктрину учение о переселении душ. Это значит, что смерть ввергает самоубийцу в новое рождение, со всеми вытекающими отсюда неприятностями. Поэтому ради спасения души предлагалось другое: изнурение плоти либо аскезой, либо неистовым разгулом, коллективным развратом, после чего ослабевшая материя должна выпустить душу из своих когтей. Только эта цель признавалась манихеями достойной, а что касается земных дел, то мораль, естественно, упразднялась. Ведь если материя зло, то любое истребление ее любой ценой благо, будь то убийство, ложь, предательство… все это не имело никакого значения. По отношению к предметам материального мира было все позволено».

 

(Л.Н. Гумилев. «Этногенез и биосфера земли»).

 

Стоило ли бороться с носителями подобной идеологии? Безусловно. Если все сущее объявляется абсолютным «злом» и «творением сатаны», а в обществе старательно культивируется негативный взгляд на мир, то здравомыслящая часть такового общества начинает сопротивляться для обороны же потребно оружие. В роли последнего и выступила инквизиция. А хорошо или плохо, жестоко или милостиво пусть Бог рассудит.

 

* * *

 

Создание черного мифа, окружающего инквизицию, началось примерно спустя два века после ее учреждения и продолжалось вплоть до ХХ столетия. Давайте обратим взор к не столь уж давним временам и вспомним имя Иосифа Ромуальдовича Григулевича или же в литовском написании Юозаса Григулявичуса виленского караима, родившегося в 1913 году и, по выходу на пенсию уже в СССР, оставившего, пожалуй, наиболее подробные труды по истории инквизиции, на которых основывались последующие поколения советских ученых.

Иосиф Григулевич сам по себе личность чрезвычайно занимательная. Без преувеличений можно сказать, что по его биографии можно снимать серию авантюрно-приключенческих фильмов в стиле Джеймса Бонда. С 1926 года он занимается революционной деятельностью в Польше и вступает в Компартию, после высылки из Польской республики учится в Сорбонне, с 1933 года входит в зарубежную номенклатуру Коминтерна. Работает по линии заграничной разведки НКВД в Аргентине и революционной Испании, организует покушение на Л. Д. Троцкого (неудачное), во время Второй Мировой войны ведет диверсионную и саботажную деятельность на морских трассах ради предотвращения поставок стратегического сырья в Германию. После войны работает в Бразилии и Италии, опять же по ведомству разведки, а в 1951 году занимает пост посла Коста-Рики в Ватикане под именем Теодоро Кастро этот факт считается едва ли не высшим достижением советских спецслужб!

В 1953 году Григулевич окончательно возвращается в СССР и после выведения за штат по возрасту начинает заниматься наукой. Основные направления Латинская Америка, история католической церкви и этнография.

Фундаментальный труд Григулевича «История инквизиции (XIII—XX вв.)» был опубликован в издательстве АН СССР в 1970 году и стал апофеозом черной легенды. Как убежденный коммунист и материалист, автор не мог рассматривать тему с других точек зрения, кроме марксистско-ленинского исторического подхода, подразумевавшего обязательные отсылки к классовой борьбе и смене экономических формаций. Григулевич был образованным человеком, достаточно изучавшим документы как в Западной Европе, так и в Южной Америке, но отойти от основополагающих идеологических штампов не мог если угодно, это тоже выглядело бы ересью.

Поэтому в его «Истории инквизиции» мы наблюдаем традиционную череду ужасов желчные церковники, обслуживающие интересы эксплуататорского класса феодалов, не только громят прогрессивные идеи, но и руководствуются в своей деятельности самыми низменными мотивами, а именно алчностью и сребролюбием. Григулевич делает упор на грех стяжательства, обуявший Sanctum Officium и пропитавший это учреждение от самых верхов до распоследних монахов, проводящих процессы в каких-нибудь замшелых медвежьих углах вроде Ливонии.

Приведем пример слога И. Григулевича (выдержка из Гл. 1. «От Адама и Евы»):

 

«…В период разложения феодального строя «священные» трибуналы, как отметил К. Маркс в отношении испанской инквизиции, становятся в руках абсолютистской власти мощным инструментом подавления ее противников. С начала XVI в. Испания и Португалия используют инквизицию в целях колониального порабощения народов Америки и Азии, в период Возрождения инквизиция ведет борьбу против гуманистического и рационалистического мировоззрения; в XVIII в. она объявляет войну просветителям и философам-материалистам, а в XIX в. патриотам, выступающим за независимость колоний, борцам за объединение Италии, за демократические реформы в Испании; папская же конгрегация инквизиции выступает против зарождающегося рабочего движения, социализма; предает анафеме революцию 1848 г. и Парижскую коммуну; наконец в XX в. ее главный враг коммунизм, Советский Союз, страны социалистического лагеря».

 

Поскольку марксистская концепция истории основывается на взаимодействии экономических процессов, являющихся движущей силой развития общества, Григулевич применил эту схему и к инквизиции по его разумению основой деятельности церковного суда была экономическая заинтересованность в исходах разбирательств. То есть целью являлась конфискация собственности в пользу Церкви или феодала, реквизиция денег, недвижимости, земель и прочего имущества. Все разговоры о спасении души, борьбе с ересями, искоренением колдовства и так далее являлись лишь прикрытием стремления к обогащению.

Что и говорить, теория весьма однобокая. В целом, даже сейчас марксистская материалистически-диалектическая доктрина никем всерьез не опровергнута, и экономика действительно имеет решающее влияние на политические и исторические процессы, но столь узкий сегмент общественного бытия, как церковный суд, не мог оказать сколь-нибудь заметного влияния на экономику всей Европы. В процентном соотношении к численности населения инквизиторов было исчезающе мало тысячные доли процента, и всерьез оказать влияние на экономическое взаимодействие они попросту не могли.

Более того, в судах Sanctum Officium наблюдалась определенная нехватка рабочих рук трибуналы действовали отнюдь не постоянно, а созывались по мере необходимости, иногда спустя несколько лет после выявленных преступлений. В некоторых областях Европы собственной инквизиции вообще не было, и в случае появления угрозы ереси приходилось вызывать судей и следователей из крупных диоцезий, а то и из Рима или Авиньона, когда папский престол был перенесен в этот город…

 

5.2. Стяжательство или разбирательство?

 

Бесспорно, конфискация имущества еретика или вероотступника входила в юрисдикцию Sanctum Officium и применялась почти повсеместно. Широкой общественности по фильмам и художественной литературе хотя бы в общих чертах известны два «экономически обоснованных» инквизиционных процесса дело рыцарей-тамплиеров, продолжавшееся с 1307 по 1314 годы, и обвинение соратника Жанны д’Арк, маршала Франции Жиля де Ре в колдовстве, магических практиках, содомии, похищениях, многих убийствах и прочей неприглядной уголовщине в 1440 году. Материальная заинтересованность стороны обвинения в обоих случаях, без всяких сомнений, прослеживается, но спрашивается, при чем тут инквизиция?

А вот при чем.

Разгром Ордена Храма был спровоцирован королем Франции Филиппом IV Красивым с, казалось бы, очевидной целью тамплиеры владели во Франции множеством замков и земель, активно занимались банковской деятельностью, а его величество Филипп, король с немалой авантюрной жилкой, вечно сидел без денег.

Возникла здравая мысль: уничтожить обленившихся и разжиревших храмовников, ни в грош не ставивших персону короля, который, вдобавок, им немало задолжал. Называя вещи своими именами, был задуман рейдерский захват ордена с использованием силовых государственных институтов. Такова общепринятая версия инквизиция и римский папа Климент, находившийся в определенной зависимости от монарха Франции, были лишь инструментом для проведения полицейской операции против якобы ни в чем не повинных храмовников.

Сохранились документы Sanctum Officium, красочно повествующие о бесовских обрядах тамплиеров? Так кто ж им поверит признания вырваны под пытками, а значит, доверять бумагам не имеет никакого смысла.

Тут имеется одна неприметная, но очень важная деталь. Собственно, Священный трибунал после процесса над тамплиерами не получил из наследия ордена ровным счетом ничего, за исключением мизерных судебных издержек. Король тоже был разочарован: добыча, прямая и косвенная, составила меньше миллиона ливров, из которых часть была долгами августейшей фамилии. В принципе, миллион ливров по тем временам это хорошие, внушительные деньги, в пересчете по цене на золото примерно 10 миллионов долларов на сегодняшний день. Правда, надо учитывать, что покупательная способность драгоценных металлов в XIV веке была в разы выше и сумму следует увеличить раз эдак в пять-семь. Но увы, миллион ливров это меньше полутора годовых бюджетов королевства Франция, и реквизированных денег склонному к рискованным политическим и экономическим эскападам Филиппу IV надолго не хватило. Недвижимое же имущество храмовников отошло к Ордену святого Иоанна Крестителя (госпитальерам).

Спрашивается, в чем здесь гешефт инквизиции? Таковой не прослеживается. Или же святые братья, участвовавшие в судебных процессах над тамплиерами, хотели добросовестно разобраться, поклонялись ли рыцари идолищу Бафомета, целовали при посвящении друг друга непристойным образом, проводили магические практики и отрекались ли от Христа? Сохранившаяся документация, весьма подробная, говорит в пользу последней версии отношение к делу было самым серьезным и вдумчивым…

Перенесемся из 1307 года на столетие с лишним вперед и обратим внимание на инквизиционный суд, обвинявший Жиля де Монморанси-Лаваль, барона де Ре, в совершенно невообразимых и гнусных преступлениях, среди которых колдовство и алхимия выглядели невиннейшими забавами скучающего аристократа. Жиль де Ре своей мнимой или реальной деятельностью породил еще один архетип «Синюю Бороду», вероломного убийцу и обманщика, на чьих руках кровь множества невинных жертв; однако определенные сомнения в объективности суда и приговора до сих пор имеются и озвучиваются.

Дело в том, что его милость барон был не просто баснословно богат, а считался в первой половине XV века кем-то вроде современного олигарха он унаследовал колоссальное состояние, обширные земли, а самое главное, солеварни. Мы уже упоминали о том, что соль в ту эпоху была товаром стратегическим и стоила чрезвычайно дорого, иногда в меновой торговле заменяя собой деньги. Благодаря почти неиссякаемому источнику дохода, Жиль де Ре мог поддерживать золотом обнищавший двор французского дофина Карла (которого вскоре возведет на престол Орлеанская дева), финансировать военные операции того периода Столетней войны, одалживать друзьям крупные суммы в золоте и серебре, коллекционировать неслыханно дорогие книги и вести богемный образ жизни с обязательными рыцарскими турнирами, охотами, пирушками и прочими дворянскими утехами.

Закончилось это расточительство тем, что после сожжения Жанны д’Арк и безвозвратной потери уймы денег, потраченных на наемников и боевые действия против англо-бургундцев, к 1435 году Жиль де Ре оказался на грани разорения и начал потихоньку распродавать свои феоды. Однако, у него оставались важнейшие и чрезвычайно ценные активы собственно баронство де Ре, затем замок Шамптос, позволявший контролировать торговые пути по реке Луаре, а так же стратегически важная цитадель Ингран в этом районе велась добыча соли, а сам Ингран прикрывал границу между Бретанью и Анжу. На эти владения и положил глаз умный и рачительный сюзерен Жиля де Ре, герцог Бретонский Жан VI.

Барон де Ре и так слыл чудаком, пожертвовавшим значительной частью наследства ради Жанны д’Арк, которой он весьма симпатизировал, отказался от дальнейшей карьеры, получив в свое время звание маршала Франции, и, по слухам, увлекся магическими и алхимическими науками дело с церковной точки зрения предосудительное, но когда алхимией занимался столь знатный и (когда-то) богатый человек, на столь экзотические забавы клирики смотрели сквозь пальцы. Главное, чтобы не было «материального вреда», maleficia.

Итак, мы наблюдаем серьезную заинтересованность Жана Бретонского в приобретении невероятно ценной как с экономической, так и с военной точек зрения недвижимости барона де Ре. По закону отобрать ее невозможно, за исключением одного пункта если барон не совершил неких леденящих кровь преступлений перед Господом Богом и Церковью, не осужден и его имения не конфискованы. Наличные деньги, как это случилось в истории с Филиппом Красивым и тамплиерами, можно очень быстро проесть и потратить, а земля и прекрасно обустроенные замки это долгосрочное вложение. За такой солидный куш можно побороться, особенно учитывая тонкий нюанс: Жиль де Ре продавал некоторые свои владения герцогу и его канцлеру, епископу Нантскому Жану де Малеструа с правом выкупа, то есть эта сделка более напоминала заклад.

Но и здесь имелись свои частности: по закону Жан Бретонский, как сюзерен, не имел права покупать земли своих вассалов, а потому контракты заключались на имена его младших не наследующих сыновей Пьера и Жиля, на епископа Малеструа и даже на некую даму Ле Феррон, матушку герцогского казначея. Возвращать земли и замки герцог Жан не собирался категорически, а от теоретической возможности выкупа его могла избавить только смерть барона де Ре.

…Каковая смерть и воспоследовала 26 октября 1440 года после неслыханно короткого и скандального инквизиционного суда, на котором барона обвинили в перечисленных выше преступлениях, добились признания и вынесли смертный приговор. Сразу надо отметить, что причиной возбуждения дела оказалось нападение барона на замок Сен-Этьен-де-Мер-Морт в мае 1440 года замок некогда принадлежал Жилю де Ре, но был продан Жеффруа Ле Феррону (через жену последнего), казначею герцога Бретонского, причем утверждалось, что Ле Феррон деньги так и не уплатил, отчего пришлось вразумлять должника силой оружия. И только через месяц после этого события у епископа Жана де Малеструа внезапно появляются сведения о таинственных исчезновениях детей…

Подозрительно? Еще как!

Попутно с церковным судом (колдовство, дьяволопоклонничество и проч.) имел место и гражданский процесс (нападение на замок Сент-Этьен), остававшийся в тени. Обоими разбирательствами руководили кредиторы и злейшие враги Жиля де Ре верный слуга герцога Бретонского Пьер лОпиталь, сенешаль Ренна, и епископ де Малеструа. Стоит ли говорить о том, кому после казни барона отошли большинство его владений? Справедливости ради надо уточнить, что собственно баронство осталось за младшим братом Жиля, Рене де Ре.

Совершал Жиль де Ре приписываемые ему злодеяния или нет, был он оклеветан или действительно оказался опаснейшим серийным убийцей это еще предстоит выяснить историкам будущего. Обе версии, обвинительная и оправдательная, существуют на равных, однако, как говорят в народе, нет дыма без огня: что-то наверняка было, пусть и не в столь грандиозных масштабах, о которых нас извещают материалы процесса. В этой истории мы наблюдаем очевидную материальную заинтересованность инквизиции в исходе суда, особенно если учитывать, что председательствовал на духовном суде епископ де Малеструа. Но, опять же, самому Трибуналу достались лишь крошечные суммы, покрывавшие судебные расходы, а главную прибыль получили его преосвященство епископ и герцог Бретонский.

Фактически, мы видим конфликт хозяйствующих субъектов, сиречь феодалов, стремившихся заполучить ценнейшие владения оппонента. Как и в случае с тамплиерами, инквизиция выступила инструментом в споре, но свою основную функцию выполнила обвиняемый сознался, колдовство, maleficia и убийства (в том числе и в ритуальных целях) формально были доказаны, и Жиль де Ре честно заработал свой костер. Впрочем, после покаяния к нему проявили снисхождение и вместо сожжения задушили гарротой, а тело выдали родственникам для погребения…

Два вышеописанных прецедента в определенной мере могут подтвердить сентенции Григулевича о «материальной заинтересованности» инквизиции, однако мы видели, что выгодополучателями являлись король Франции (а с ним орден госпитальеров) и герцог Бретонский с присными. С другой стороны, какие доходы инквизиция могла получить после процессов над альбигойскими ересиархами, отрекшимися от всего земного и считавшими мирские блага и ценности «дерьмом дьявола», или, к примеру, «лионскими нищими», вальденсами, чье достояние составляли разве что драные штаны и перепоясанная вервием рубаха?

А ересь дольчинитов, или же «апостольских братьев», поднявших в Италии мятеж в 1306-1307 годах? Эти сектанты тоже стремились к евангельской бедности и созерцательной жизни, только делали это весьма своеобразно попросту резали богатых, чтоб другим неповадно было, и это не считая иных сектантских забав, наподобие «общих жен» и прочего «военного коммунизма» образца начала XIV века. С дольчинитов тоже было нечего взять голь, бось, рвань и обезумевший плебс, но к процессу над фра Дольчино и его присными Sanctum Officium отнесся со всей возможной внимательностью и рвением, тщательно доказав вину и отправив еретиков на костер…

Так что же, спросите вы, злоупотреблений вовсе не было? Разумеется были, и весьма значительные, как, впрочем, в любой судебной системе. Но пик пришелся на более поздние времена если в раннюю эпоху инквизиция трудилась из соображений религиозного энтузиазма и ради спасения заблудших душ, то к финалу Средневековья и расцвету Ренессанса она зачастую становится подчиненной не Риму, а светским властям, действуя в интересах этих властей. Самый яркий пример тому испанская инквизиция.

Со становлением национальных государств, когда примат религиозной самоидентификации сменился идентификацией этнической, папство начало ослабляться и более не являлось абсолютно непререкаемым авторитетом. В 1478 году папа дозволяет королям Испании учреждать собственную инквизицию и руководить ее работой. Особенно примечательно, что эта региональная инквизиция с помощью своей судебной системы могла полностью и с огромной эффективностью контролировать весь церковный аппарат Испании: священников, монашеские и духовно-рыцарские ордена, а с 1531 года даже епископов. Причем грозить апелляцией в Рим теперь становилось бессмысленно вердикт Священного Трибунала являлся окончательным и обжалованию не подлежал.

Это была колоссальная власть с не менее мощными рычагами принуждения и подчинения, однако таковы были требования эпохи: после Реконкисты Испания остро нуждалась в объединении нации по религиозному признаку и лучшего инструмента чем подчиненная государству инквизиция тогда попросту не существовало. Об этом мы еще поговорим позднее.

 

* * *

 

Вернемся, однако, к «черной легенде».

Если Иосиф Гругилевич был целиком и полностью советским, или, скорее «радикально-большевистским» автором, с соответствующей идеологической установкой и коммунистическим мировоззрением, то американец Генри Чарльз Ли (1825-1809) являлся протестантом со всеми вытекающими отсюда элементами предвзятости.

В начале XX века, когда Ли писал свою «Историю инквизиции», уже были доступны многие архивы Трибуналов времен позднего Средневековья и Нового времени, каковыми автор вовсю пользовался. Его книга действительно стала сенсацией, в основном, за смакование пикантных подробностей поствикторианским леди и джентльменам надо было пощекотать себе нервы, почитав на ночь про пыточки и холодные подземелья.

Бесспорно, фактологический материал в книге приводился колоссальный тут следует сделать примечание, что благодаря Sanctum Officium и записям протоколов допросов современные исследователи Средневековья имеют возможность взглянуть на обычного человека того времени «под микроскопом» в буквальном смысле данных слов.

Стандартная историография Нового времени выглядела примерно так: «Король N женился на принцессе X, затем пошел войной на короля W из чего проистекли следующие события». История была «хроникой деяний великих людей», совершенно не обращая внимания на смердов, копошащихся под ногами их величеств, светлостей и преосвященств. Кому интересно, как жил и что делал какой-нибудь жалкий торговец зеленью или владелец сыроварни в никому не известном городишке?

А интересно это было как раз инквизиции.

Сохранился умопомрачительный массив документации Священных Трибуналов, чей подход к следствию даже скрупулезнейшим сложно назвать забюрократизированность инквизиционного механизма позволяла собирать богатейший материал о свидетелях, обвиняемых, их родственниках, коллегах по цеху, а главное, об умонастроениях людей, попавших в поле зрения инквизиции. Что думает рыбак Джовании из Ливорно о его светлости герцоге Тосканском? А что он скажет о благочестивых пизанских клириках? Сильно пьющие, значит? Ах, брат Бонифаций ходит вечерами к вдове мельника? Секретарь, запишите во всех подробностях!

Тотальная фиксация инквизиторами любой доступной информации является для современного историка ментальности и социального историка истинным кладом Нибелунгов святым отцам надо сказать огромное человеческое спасибо и поставить в память свечку за то, что они донесли до нас голоса людей, о существовании которых мы бы никогда не узнали, причем голоса живые и искренние.

Вот примерно на таком материале и строил свое исследование Генри Чарльз Ли. Но одно дело сбор фактов, и совсем другое, их оценка. Если Григулевич в своей книге представил Sanctum Officium как феодально-эксплуататорский институт, то Генри Ли с точки зрения «протестантской этики» наблюдает исключительно политические амбиции в сочетании с клерикальным лицемерием. В итоге он припечатывает Священный Трибунал беспощадной формулировкой «чудовищный отпрыск ложного рвения».

Рвение ложное, сиречь неправомерное. Юридическая же неправомерность, по мнению англосакса и протестанта, подразумевает нелегитимность описываемого в книге института. Особенно если речь идет об «инструменте политического подавления и террора» без каких либо гарантий «индивидуальных прав». Почти нет сомнений, случись у Генри Ли гипотетическая возможность подать в американский суд на инквизицию и отсудить миллион долларов, он бы так и поступил все это укладывается в рамки его мировоззрения и менталитета.

Вот вам и еще один кирпичик в устойчивый образ инквизиции, как главного пугала Средневековья.

Впрочем, Генри Чарльз Ли, добросовестно использовавший архивы и собравший уникальный материал, был далеко не первым обличителем Sanctum Officium, он лишь продолжил традицию, уходящую не так, чтобы совсем в глубину веков, но весьма старинную.

 

* * *

 

Следующее известное имя в плеяде создателей «черной легенды» испанец Хуан Антонио Льоренте. Тоже довольно занятный персонаж: католический священник и чудовищный графоман, по молодости сочинявший изумительно унылые пьески о пользе добра, которые не могли вызвать никакой иной реакции кроме зевоты и желания срочно пойти в кабак.

Родился Льоренте в 1756 году и, как многие отпрыски бедных дворянских семей, выбрал церковную карьеру, до поры до времени продолжавшуюся вполне успешно. Кроме написания нравоучительно-раздирательных мелодрам в свободное от исполнения служебных обязанностей время, он еще занимался каноническим правом, получил докторскую степень и всего в двадцать шесть лет был назначен на должность генерального викария епископата Калаоры то есть, стал первым заместителем епископа.

Вскоре стало ясно, что успехов на поприще Мельпомены Хуану Антонио Льоренте не снискать, а потому он приложил свой талант к философии, накатав устрашающее количество пустеньких схоластических статеек, позже взялся за жизнеописания местночтимых святых работа крайне неблагодарная, но принесшая ему членство в Королевской академии святых канонов, литургии и церковной испанской истории в Мадриде, а это могло означать дальнейшее продвижение по службе и епископскую митру в будущем…

Но тут, как говорится, что-то пошло не так. Льоренте увлекается рационализмом и Декартом, начинает сомневаться в «папистском пути», но поскольку кушать хочется, принимает назначение на должность комиссара Священного Трибунала в городке Логроньо то есть, становится профессиональным инквизитором. Как мы помним, испанская инквизиция уже много столетий подчинялась королям, а не Риму.

Не взирая на отсутствие предков, привлекавшихся к суду по линии инквизиции и чистоту крови (никаких евреев и арабов среди пращуров!), через несколько лет Льоренте попадает под подозрение в сочувствии еретикам и (о, ужас!) «просветительских» идеях, ставших особо популярными после Великой Французской революции. В итоге, его обвиняют в причастности к делу янсенистской общины (ересь, возникшая в XVII веке, проповедовавшая предопределение и необходимость наличия божественной благодати для спасения), после чего Льоренте снимают с поста секретаря инквизиции, отправляют в заточение в монастырь, конфискуют библиотеку и штрафуют на 50 дукатов. Видимо, непосредственных доказательств впадения в ересь не обнаружили, потому Льоренте сравнительно легко отделался.

В 1808 году Льоренте неожиданно всплывает не где-нибудь, а в свите маршала Жоашена Мюрата, выдающегося соратника Наполеона. Бывший инквизитор приносит присягу новому королю Испании Жозефу Бонапарту, правившему под именем Хосе I, и визирует конституцию. В 1809 году, после запрета инквизиции новыми властями, Льоренте становится руководителем архивной группы, которая изучает документы Священного Трибунала и получает распоряжение приступить к созданию истории испанской инквизиции разумеется, с бонапартистской и антиклерикальной точки зрения…

В 1813 году испанцы совместно с англичанами вышибли французов из Испании и Льоренте бежал в Париж по вполне понятным соображениям ему грозила не только смерть за измену, но и суд инквизиции, восстановленной после свержения Жозефа Бонапарта. Судить было за что бывший священник весьма рьяно содействовал французским властям в закрытии монастырей, конфискации церковного имущества и прочих непотребствах, возмутительных с точки зрения фанатичных испанских католиков. Ренегатства ему не простили.

Часть собранной документации по инквизиционной истории Льоренте вывез в Париж, часть «восстановил по памяти». Наконец, в 1817 году увидел свет его труд «Критическая история испанской инквизиции», целых четыре тома графоманская юность сыграла свою роль. Моментально следуют переводы на английский, немецкий и голландский языки то есть, языки протестантских стран. Тиражи огромные, гонорары впечатляющие.

В чем причина такой популярности этой книги? Уже в заголовке мы видим слово «Критическая» то есть не объективная, а именно критическая. Впрочем, «апологетическую» историю своего бывшего ведомства монах-расстрига и политэмигрант написать никак не мог. Советский историк, профессор С. Г. Лозинский характеризует данное сочинение следующим образом:

 

«…Этим успехом книга меньше всего обязана литературному таланту Льоренте или яркой характеристике действующих лиц в многовековой драме, пережитой Испанией; с внешней стороны Льоренте посредственный писатель; язык, слог и манера его письма носят явные следы серых и нудных церковно-философских произведений, над которыми он корпел в течение трех-четырех десятков лет и от которых полностью не освободился даже тогда, когда идейно отошел от них сравнительно очень далеко. Причина громкой известности и широкой популярности «Критической истории» лежала в ее неимоверном богатстве документов. Они с фотографической точностью воспроизводили сугубо сложную и крайне запутанную процессуальную систему инквизиционных трибуналов. Они вводили читателя в самые потаенные уголки инквизиционных застенков, до того времени герметически закрытых и тщательно замурованных от постороннего глаза; эта таинственность особенно остро возбуждала людскую любознательность, не находившую удовлетворения ни в фантастических измышлениях противников инквизиции, ни в цинично-лживой апологии ее друзей. Теперь перед читателем предстала правдивая картина, поразившая его своим реализмом и увлекшая его глубиной и искренностью убеждений автора, одновременно соучастника и жертвы кровавых деяний только теперь раскрытого сфинкса».

 

(Проф. С. Г. Лозинский, «Хуан-Антонио Льоренте и его книга», 1936 г.)

 

Насчет «правдивости», и уж тем более, непредвзятости нарисованной Льоренте картины существуют немалые сомнения. Антиклерикальной публике требовалась «клубничка» таковой в «Критической истории» оказалось предостаточно, с избытком.

Как мы уже упоминали, значительную часть собранного в период с 1809 по 1813 годы архива Льоренте не успел вывезти из Испании во время бегства, и хотя страницы книги пестрят отсылками к реальным сохранившимся документам, в тексте часто встречаются ремарки наподобие «известный человек мне рассказывал», «со слов одного священника» или «по моим воспоминаниям» то есть, едва не половина зарисовок об ужасах инквизиции документально не подтверждена. Однако, тогдашняя либеральная и просветительская общественность Европы услышала именно то, что хотела услышать пытки, застенки, костры. С 1700 по 1808 годы в Испании было сожжено 1578 человек! Кошмар! (Это в среднем по 15 человек в год, что ну никак нельзя назвать «массовым террором», да и есть весомые сомнения в точности цифр, приведенных Льоренте).

Дальнейшая история Хуана-Антонио Льоренте еще интереснее. После грандиозного успеха «Критической истории испанской инквизиции» в 1822 году он выпускает пухлый двухтомник «Политические портреты пап» с описанием интриг в курии, скабрезными подробностями и скандальными анекдотами. Тут не выдерживает даже профессор Лозинский, работавший, заметим, в 1930-е годы и являвшийся марксистом не меньшим, чем И. Григулевич: «Написанная с большим подъемом, книга страдала местами некоторыми преувеличениями и подала повод к обвинению Льоренте в искажении фактов и в умышленном оскорблении памяти многих пап».

Вот так «страдала местами некоторыми преувеличениями». И это в 1936 году говорит, подчеркиваем, бывший член редакции журнала «Атеист» и международного бюро Общества воинствующих безбожников, заведующий отдела религии и атеизма стран Европы и Америки музея религии АН СССР и прочая, и прочая. Проще говоря, Льоренте решил, что если общественный запрос на «подвалы инквизиции» успешно удовлетворен, можно включать фантазию и ударить по высшему авторитету папству, используя самые вульгарные клеветнические приемы и грязные сплетни.

Однако, не тут-то было! «Политические портреты пап» вызвали после публикации такую бурю негодования, что в конце 1822 года Льоренте выслали сперва из Парижа, а потом и вовсе из Франции книгу признали не просто оскорбительной и диффамационной, но и непристойной. Льоренте возвращается в революционную Испанию, где ему уже не грозили преследования, и год спустя навеки исчезает из истории.

Однако его главный труд, «Критическая история испанской инквизиции», свое дело сделал просвещенная Европа не стала разбираться что там правда, а что вымысел или «некоторые преувеличения» и приняла изложенное на веру.

«Черная легенда» восторжествовала. Конечно же, огромную роль в ее поддержании и развитии сыграли просветители XVIII века и их лучезарном мире современности, знаний и просвещения не находилось место этому олицетворению «мрачного Средневековья», с с присущими ему грубостью, невежеством, приматом религии, предрассудками и прочими язвами эпохи. Достаточно вспомнить Вольтера и его лозунг относительно католической церкви «écrasez l’infâme», «уничтожьте подлую», или, в более адаптированной к русскому языку версии, «раздавите гадину».

Сюда же отнесем и Дени Дидро с его резко антиклерикальным романом «Монахиня» и определением «жестокость и варварство» в адрес Sanctum Officium в совместной «Энциклопедии» с д‘Аламбером; Монтескье в своем «Почтительнейшем заявлении инквизиторам Испании и Португалии» от лица еврея осуждающий бесчеловечность, нарушение естественного закона и христианской морали несть им числа. Эпоха просвещения почти завершила создание крайне отталкивающего и вызывающего ужас образа.

 

* * *

 

Впрочем, и Хуан-Антонио Льоренте не был создателем «черной легенды», он лишь впервые частично задействовал архивный материал. До него рассказы об инквизиции основывались или на слухах, или являлись протестантскими памфлетами, назвать которые «историческими исследованиями» язык не поворачивается.

В 1567 году в Гейдельберге вышел объемный труд неизвестного, взявшего псевдоним «Регинальд Монтанус» с названием «Коварства святой испанской инквизиции» (Sanctae Inquisitionis Hispanicae artes) обычный набор саспенса для впечатлительных барышень и красноречивых лютеранских проповедников. Монтанус предположительно был севильским последователем Лютера, арестованным Священным Трибуналом и впоследствии бежавшим из тюрьмы в последнее поверить трудно, поскольку случаи побегов из инквизиционных тюрем относятся к разряду статистической погрешности, хотя, конечно, всякое случалось.

«Коварства» описывают собственно злоключения Монтануса, который за прогрессивные взгляды и борьбу с косными католиками был ввергнут в темницу вместе с такими же протестантами. Его рассказы так же являются сводом невнятных сплетен вроде «один верный лютеранин говорил мне, что…» далее мы наблюдаем слезливые подробности об испанских сапогах, дыбах и раскаленных прутьях, каковые, между прочим, повсеместно применялись и в светских судах, причем куда более часто и широко, чем в Священном Трибунале.

В протестантской среде книгу приняли с восторгом, моментально перевели на английский для подданных Елизаветы I, и на французский для пропаганды в гугенотской среде. Вопросы о том, почему незнамо как очутившийся в лютеранском Гейдельберге беглый севилец предпочел скрываться под псевдонимом, а не выступил с публичным обличением (как тогда и было принято) не задавались: это было бы идеологически неверно.

Монтанусу вторит англичанин Джон Фокс, издавший в 1576 году неслыханно популярный мартиролог «Книга мучеников или Деяния и памятники этих последних и бедственных дней»:

 

«…Жестокая и варварская инквизиция Испании, начатая королем Фердинандом и Елизаветой [т.е. Изабеллой], его женой, была учреждена против евреев, которые после своего крещения вновь проводили свои собственные церемонии. Теперь же она направлена против тех, в чьей приверженности истине Господа нельзя и на минуту усомниться [т.е. протестантов]. Испанцы и особенно их высокопоставленные священники полагают, что эта святая и священная инквизиция не может ошибаться и что святые отцы-инквизиторы не могут обманываться. Три сорта людей наиболее всего подвержены инквизиционной угрозе. Те, кто очень богат, ибо их имущество может быть отнято. Те, кто учен, ибо они [инквизиторы] не потерпят, чтобы их преступления и тайные злоупотребления были замечены и раскрыты. И те, чья честь и достоинство велики, ибо, чтобы не допустить их до власти, инквизиторы обесчестят их или опозорят».

 

(John Foxe. Acts and Monuments of These Latter and Perilous Days (1576 edition). Перевод Г. Зелениной.)

 

Филипп Лимборх, голландский богослов и, конечно же, протестант, издает в Амстердаме в 1692 году свою «Historia inquisitionis» на латинском языке, но и в данном случае архивные материалы не используются да и откуда бы им взяться в постреволюционной Голландии? Лимборх основывается на летописях и исторических анекдотах, рассказывая об инквизиции в старые времена: Лангедок, Прованс, тамплиеры, вальденсы, катары. Ничего примечательного в его книге нет, но осуждение инквизиции как церковного института обязательно а как же иначе?

А вот высказывание штатгальтера Голландии Вильгельма Оранского приблизительно от 1567-1568 годов демонизируется не только инквизиция, но и Испания как главный военно-политический противник:

 

«…Все беды начались из-за жестокости и высокомерия испанца, который думает, что может превратить нас в рабов, будто мы индусы или итальянцы; нас, народ, который никогда никому не покорялся, но всех правителей принимал на определенных условиях. <…> Я был воспитан католиком, но ужасные мучения огнем, мечом и водой, которым я стал свидетелем, и план ввести здесь инквизицию еще худшую, чем в Испании, рассказанный мне королем Франции, заставили меня решить в сердце своем не покладать рук, пока не изгоню из этой земли испанскую саранчу. <…> Я беру на себя ответственность за сопротивление испанской тирании, ибо с возмущением смотрю на кровавые жестокости, худшие, чем преступления любого тирана античности, которые они обрушили на бедный народ этой земли».

 

В эпоху Реформации развернулась грандиозная война памфлетов в Германии, Нидерландах, Англии, Швейцарии, гугенотских районах Франции проповедники яростно осуждали «Римского антихриста» и, разумеется, особо доставалось главному жупелу католицизма инквизиции. Нет, осуждали вовсе не за то, что она «жгла ведьм» протестанты в этом деле преуспели куда больше! прежде всего Священный Трибунал был стражем ненавистного «папизма», а затем и испанского короля, основного противника англичан и голландцев. В весьма короткий срок «всё испанское» становится предметом ненависти, осмеяния и осуждения в основном по геополитическим и лишь затем по религиозным мотивам. Острее всего тогда стоял вопрос колоний, а вовсе не преследований протестантов инквизицией, которая, впрочем автоматически попала под раздачу только потому, что была испанской.

Что характерно, король Испании Филипп II Габсбург, будучи добрым католиком, свято уверенным, что Бог находится на его стороне и все хорошее рано или поздно победит все плохое, распространению рукописных и печатных гадостей об инквизиции, Церкви и Испании не препятствовал, а свою пропаганду практически не развивал и вчистую проиграл главную информационную войну XVI века. Для всей Европы Испания (и испанская инквизиция заодно, как значимый символ государственного устройства) превратилась в заскорузлого консервативного монстра, всеми силами противящегося прогрессу и переменам.

Эта точка зрения преобладает доселе объединены сразу две «черные легенды», испанская и инквизиционная. Кого ни спроси, сразу услышишь в ответ: «Испанцы убивали евреев в метрополии и индейцев в колониях, а кого не убили, тех сожгли инквизиторы» в пример обычно приводится книга «Легенда о Тиле Уленшпигеле и Ламме Гудзаке» Шарля де Костера, пусть она вообще не является документальной, а опубликована и вовсе в 1867 году. Черно-белая легенда с «плохими испанцами и хорошими англичанами/голландцами» оказалась неслыханно живучей, хотя история этого вопроса тысячекратно сложнее и многограннее.

Испанский автор Хулиан Худеарис в произведении с красноречивым названием «La Leyenda Negra» (1914 г.) не без горечи пишет:

 

«…Атмосфера, созданная фантастическими историями о нашей родине, что вышли в свет во всех странах; гротескными описаниями испанского характера, как личности так и общества; отрицанием или, по крайней менее систематическим замалчиванием того, насколько красивы и разнообразны культура и искусство; обвинениями, которым постоянно подвергается Испания, созданными на основе преувеличенных, неверно интерпретированных или совершенно ложных фактов; и, наконец, заявлением, много раз воспроизведённым в книгах, казалось бы респектабельных и истинных, обсуждённым и усиленным зарубежной прессой, что наша страна является, с точки зрения терпимости, культуры и политического прогресса, прискорбным исключением среди европейских народов».

 

Как эти приемы знакомы и нам, в России, не правда ли?..

 

5.3. В Испании, от страха онемелой.

 

Однако, если копнуть еще глубже, то мы обнаружим, что непосредственное возникновение «черной легенды» относится к концу 1400-х, началу 1500-х годов, и авторами ее оказываются испанские марраны то есть, крещеные иудеи.

Именно они впервые начинают процесс демонизации инквизиции, причем обоснование тому весьма прозаично, и может быть сформулировано всего двумя словами «Караул, грабят!»

Отсюда, из марранских хроник и памфлетов, корнями произрастают выводы что Иосифа Григулевича, что Чарльза Генри Ли, что Хуана-Антонио Льоренте.

Попытаемся объяснить, в чем тут загвоздка.

История евреев Пиренейского полуострова уходит, пожалуй, в доримские времена. Их самоназвание «сефарды» (ивр. ‏סְפָרַדִּים‎‏‎‎ «сфарадим», происходит от топонима «Сфарад» (סְפָרַד), подразумевающего территории, которые впоследствии станут Испанией это название встречается в Танахе (Ветхом Завете), в частности в книге пророка Авдии: «А переселенные [изгнанные] из Иерусалима, находящиеся в Сефараде, получат во владение города южные». (Авдия, 1:20).

В переводе книг пророков на арамейский язык, который сделал учитель Мишны Йонатан бен Узиэль (I век н.э.), слово Сефарад переведено как «Испамья». Поэтому иудеи и стали называть Испанию Сефарад.

Если доверять серфардской легенде, часть колена Иудиного бежала из Иерусалима после 586 года до н.э., когда город был взят Навуходоносором и разрушен Первый Храм. В VI веке до Рождества средиземноморские морские трассы процветали и добраться с побережья Палестины до малонаселенного Пиренейского полуострова никакого труда не составляло, особенно с помощью дальних родственников семитского происхождения, первоклассных мореходов потомков финикийцев, устроивших многочисленные колонии по всему Средиземному морю. Сефарды (хотя их ныне осталось очень мало) до сих пор свято уверены, что ведут свой род от Иерусалимской аристократии и династии царя Давида, причем опять же нет оснований им не верить.

Происхождение и столь ранее заселение Испании, до Карфагена, до римлян, до варваров, и уж тем более до арабов! дало сефардам весьма существенные преференции.

Во-первых, с них автоматически снималось обвинение в событиях, происшедших во времена правления одного скандально-знаменитого прокуратора Иудеи. К моменту распятия Христа испанские евреи отсутствовали в Палестине четыреста с лишним лет и сефарды физически не несли ответственности за приговор Иерусалимского синедриона и громкое «Распни его!».

Во-вторых, к своим новым владениям они отнеслись весьма по-хозяйски за столько веков немудрено привыкнуть к новой родине, и считать Пиренейские земли исконно своими. В третьих, сефарды не прекращали богатейшую и древнюю традицию колена Иудиного: золотой и пурпурный кастильско-леонский геральдический львы ведут свой род от эмблемы царя Давида, хищник до сих пор красуется в Толедо, на синагоге, построенной Шмуэлем Ха-Леви Абулафией…

История испанских сефардов настолько обширна и насыщена событиями, что мы не станем углубляться в подробности. Скажем лишь, что сефарды достигли наивысшего расцвета во времена арабского завоевания, занимая высочайшие посты в иерархии испанских эмиратов эпохи Средневековья вспомним хотя бы Шмуэля Ха-Нагида (993-1055 гг.), который становится великим визирем Гранады, а затем и величайшим полководцем Гранадского халифата, выигравшим минимум пять войн с Севильей, Малагой и другими соседями.

Согласимся, для еврейской внешней диаспоры это крайне необычное явление невозможно представить себе какого-нибудь лавочника Моше-Рувима Зильберштейна из Нюрнберга, командующего армиями императора Конрада. Но сефарды это не центральноевропейские ашкеназы, у них был совершенно иной менталитет, и даже другие галахические правила; например шокирующее разрешение на многоженство, действующее доселе…

Шли века, началась Реконкиста. Сефарды попадают в сферу влияния христианских королей, которые первоначально относятся к новым подданным без неприязни. В упомянутой толедской Sinagoga del Tránsito, (построенной вскоре после великой эпидемии чумы, в 1357 году) есть надпись на сефардском: «Король Кастилии [Педро I] возвеличил и превознес Шмуэля Ха-Леви; и поставил его выше всех своих принцев…», а это о многом говорит. Сефарды занимают при христианских королях лидирующее положение в науке, медицине и экономике.

Отдельно заметим, что инквизиционные Трибуналы в Испании того периода действовали как и везде в Европе, сиречь созывались по мере необходимости, однако на евреев (сефарды, разумеется, продолжали исповедовать иудаизм) святые отцы не обращали ни малейшего внимания под юрисдикцию ранней версии Sanctum Officium иноверцы не попадали, инквизиция занималась исключительно ересями среди христиан. Испанский еврей мог привлечь к себе интерес Священного Трибунала только в одном случае: колдовство и проистекающий из такового «материальный вред».

Тучи начали сгущаться с окончанием Реконкисты. Богатство и влияние сефардской общины вызывало зависть у плебса, а монархи, не желая терять поддержку подданных, начали постепенно вводить сегрегационные законы ношение отличительных знаков, запрет христианам пользоваться услугами врачей-сефардов (последний не исполнялся и при королевских дворах, поскольку других квалифицированных медиков не было), создание гетто, как отдельных районов проживания.

Наконец король Кастилии Энрике IV с неприличным прозвищем el Impotente (Бесслильный, в том самом смысле этого слова) в 1449 году издает указ Sentencia Estatuto, воспрещающий сефардам (включая крещеных) занимать официальные государственные посты на фоне развивающегося экономического кризиса и разорительной войны короля со знатью (борьба с кортесами) это выглядело преступной бесхозяйственностью.

В народе все чаще становятся бунты против иудеев Sentencia Estatuto был принят как раз после подобного мятежа в Толедо, имевшего именно что экономические, а не вульгарно-антисемитские причины: за долгие столетия в Испании к евреям настолько привыкли, что это было именно классовое, а не националистическое выступление; обездоленные бедные против зажравшихся богатых. Добавим, что у Энрике были и чисто политические соображения: многие сефарды поддерживали конфликтующее с королем дворянство друзей, родственников и клиентов. В задачу монархии входило обрубить финансирование кортесов, что и было сделано столь неуклюжим образом. Следовало бы переманить влиятельных иудеев на свою сторону, но король этого сделать не смог или не захотел.

У сефардов был выход: отречься от иудаизма и принять крещение. Промеж собой иудеи таких называли «анусим» («принужденные»), у христиан прижился термин «марраны», от арабского «муррахам» («запрещенное») или «конверсос» («выкресты», «обращенные»). Кстати, все три слова не были оскорбительными или уничижительными «конверсами», к примеру, обыденно называли послушников и послушниц монастырей, это был совершенно нейтральный термин, в отличие от иудейского ‏משומד‎‏‎‎, мешумадим («погубленные») с безусловно отрицательно-негативной коннотацией.

Наступает эпоха Фердинанда и Изабеллы королева Изабелла Кастильская чем-то напоминала Алиенор Аквитанскую, женщина столь же предприимчивая, работоспособная и упорная. Пиком ее деятельности становится 1492 год (мы же помним, что по одной из раннехристианских традиций на этот год назначался Конец Света, как на семитысячелетие от Сотворения Мира?), увенчанный эпохальными событиями взятием Гранады, поставившем точку в продолжавшейся семь столетий испанской Реконкисте и открытие Колумбом Нового света, Вест-Индии.

Тогда же, 31 марта 1492 свет увидел так называемый «Альгамбрский экдикт», El Decreto de la Alhambra, текст которого с некоторыми сокращениями мы и приводим, для ясного понимания последовавших затем событий:

 

«…Короли Фернандо и Исабель, Божьей милостью короли Кастилии, Леона, Арагона и других владений короны…

<…>

Хорошо известно, что в Наших пределах живут некоторые плохие христиане, которые иудействовали и отрекались от Святой Католической Веры, что было вызвано, в основном, контактами между евреями и христианами. По этой причине в 1480 г. Мы приказали, чтобы евреи были отделены (от христиан) в городах и провинциях Наших владений и чтобы были выделены для них отдельные кварталы, в надежде, что вследствие этого разделения, ситуация исправится. Мы также приказали создать в этих районах инквизицию. За 12 лет существования инквизиции Мы выявили многих виновных. Инквизиторы и другие люди сообщали Нам о большом вреде, причиняемом общением евреев с христианами. Эти евреи пытаются любыми способами подорвать Святую Католическую Веру и создают препятствия на пути верующих христиан в приближении к ней. Эти евреи обучают этих христиан своим обрядам и наставляют их в своей вере, делают обрезание их детям, дают им книги для их молитв, объявляют им дни постов, собирают их, чтобы учить их своим законам, сообщают даты праздника Пасха и затем дают им хлеб без дрожжей и мясо, приготовленное церемониальным образом, и рассказывают им о продуктах, от которых им стоит воздерживаться в области питания, и иное, требуемое для соблюдения законов Моисея, убеждая их в том, что не существует никакого иного истинного закона, кроме этого. Основываясь на показаниях как этих евреев, так и тех, кого они совратили, можно понять, что Святой Католической Вере был причинен большой вред и ущерб.

Хотя Нам было известно истинное средство избавления от этих пагубных явлений и сложностей, а именно прервать всякое общение между вышеупомянутыми евреями и христианами и выслать их за пределы всех наших владений, Мы удовлетворились изгнанием вышеозначенных евреев из всех городов и деревень Андалусии, где они нанесли, по всей видимости, наибольший вред, веря в то, что этого будет достаточно, и в этих, и иных городах, городках и деревнях, находящихся под Нашей властью и в Наших владениях эти меры окажутся действенными, и эти явления прекратятся. Но Нам сообщают, что этого не произошло, и суды, произведенные над несколькими из вышеупомянутых евреев, которых нашли наиболее виновными в вышеуказанных преступлениях против Святой Католической Веры, не оказали должного воздействия, чтобы искоренить и эти преступления и правонарушения.

<…>

Касательно этого, Мы приказываем данным эдиктом, чтобы евреи и еврейки всех возрастов, находящиеся в Наших владениях и на Наших территориях, покинули их вместе с сыновьями и дочерьми, слугами и близкими и дальними родственниками всех возрастов в конце июля этого года и не смели возвращаться в наши земли, и не проходили через них, так что, если какой-либо еврей окажется на этих территориях, либо вернется в них, то будет казнен, а его имущество конфисковано.

<…>

И для того, чтобы евреи могли распоряжаться своими домами и всем своим имуществом, Мы берем их под свою охрану и опеку так, чтобы к концу июля они смогли продать или обменять свою собственность, мебель и любой иной предмет свободно по своему разумению. В этот промежуток времени никто не имеет права как-либо ущемлять их, оскорблять или относиться к этим людям несправедливо, или посягать на их имущество, а те, кто нарушит этот указ, подвергнутся каре за пренебрежение к Нашей королевской защите.

Мы даем право и разрешение вышеназванным евреям и еврейкам забрать с собой из Наших владений свое имущество и увезти его по морю или по суше, за исключением золота, серебра, чеканных монет, а также иных предметов запрещенных (к вывозу) законами королевства не включая разрешенные предметы и ценные бумаги.

<…>

Дано в Гранаде 31 марта 1492 года от рождества Христова. Подписано мной, Королем, и мной, Королевой, и Хуаном де Колома, секретарем Короля и Королевы, написавшим этот эдикт по приказу Их Величеств».

 

(Перевод с испанского Рафи Касимова).

 

В преамбуле ясно сказано «в Наших пределах живут некоторые плохие христиане, которые иудействовали и отрекались от Святой Католической Веры», то есть основной причиной появления «Альгамбрского эдикта» являлся криптоиудаизм обращенных марранов: тайное исповедание иудаизма при демонстративном и публичном исповедании католической религии.

Даже с точки зрения современной размытой этики «тайное иудействование» выглядит не особенно красиво: показно креститься, чтобы получить преимущества в торговле или карьере, ходить на мессу, принимать причастие, но при этом дома, за закрытыми дверями, блюсти седер, субботу, обрезать детей и совершать прочие обряды иудаизма. Тут, что называется, встает известная дилемма или трусы, или крестик.

До Фердинанда и Изабеллы криптоиудаизм в судебном порядке не наказывался, но, как утверждает в книге «Изабелла Католичка» французский историк и профессор университета Бордо Жозеф Перес, «не из-за терпимости или безразличия, а по причине недостатка юридических инструментов, способных описать этот вид преступлений».

И действительно, нигде более в Европе подобная ситуация не наблюдалась иудеи-ашкеназы Германии, Польши или Италии в абсолютном большинстве придерживались своего обряда. Массовый криптоиудаизм оказался новшеством и вызовом христианскому единству Кастилии и Арагона.

Итак, перед католическими королями встает «проблема обращенных», причем оба монарха терпели «иудействовавших» марранов со второй половины 1470-х по 1492 годы, до изгнания евреев из Испании судя по тексту эдикта, данная проблема и впрямь приняла серьезный размах. Мы помним, что в 1478 году папа Сикст IV даровал испанским монархам право на «собственную» национальную инквизицию просьба была обусловлена не только государственными интересами, но и требованием создания соответствующей судебно-юридической базы для решения задачи принуждения марранов к исповеданию одной-единственной веры. Средневековый менталитет абсолютно не допускал двойственности: или ты католик, или иудей криптоиудаизм вполне справедливо считался преступным лицемерием и осуждаемой ересью.

И вот тут-то в действие вступает государственная инквизиция Испании во главе с небезызвестными Томасом Торквемадой, коего «черная легенда» превратила в сущего монстра, бессердечное фанатичное чудовище. Вспомним строки американского пуританина Генри Лонгфелло:

 

В Испании, от страха онемелой,

Царили Фердинанд и Изабелла,

Но властвовал железною рукой

Великий инквизитор над страной…

Он был жесток, как повелитель ада,

Великий инквизитор Торквемада.

 

(перевод Б. Томашевского).

 

Но и тут есть нюанс перевод стихов Лонгфелло от советского автора, литературоведа Б. Томашевского, куда более устрашающ, чем относительно нейтральный оригинал, что свидетельствует лишь о всеобщем представлении об инквизиции в СССР:

 

In the heroic days when Ferdinand

And Isabella ruled the Spanish land,

And Torquemada, with his subtle brain,

Ruled them, as Grand Inquisitor of Spain…

 

По современным данным, за время руководства инквизицией Томаса Торквемады с 1483 по 1498 годы к костру было приговорено 2200 человек, из них, скорее всего, реально сожжено около половины на вторую половину приходятся соломенные чучела обвиненных заочно, умерших, или бежавших за границу еретиков. Это ориентировочно 75 человек в год, что тоже никак не назовешь глобальным террором…

Одиозный Хуан-Антонио Льоренте дает совсем другие цифры Торквемада якобы виновен в том, что 10 220 человек погибли на костре, 6860 было сожжено заочно (то есть чучела или портреты), и 97 321 человек был подвергнуты конфискации имущества, тюремному заключению, изгнанию со службы и прочим репрессиям. Итого пострадали 124 401 человек в общей сложности. При этом Льоренте путается с датами, уверяя, что Торквемада был Великим инквизитором не 15, а 18 лет, и признается, что для подсчета «прибегает к методу приближения» что это за метод такой, он объяснить не удосужился, и так сойдет.

Современный русский исследователь Сергей Нечаев в книге «Торквемада» вышедшей в серии «ЖЗЛ» в 2010 году отмечает:

 

«…Карл Йозеф фон Хефеле в своей книге о кардинале Хименесе по этому поводу рассуждает следующим образом: “Первые фундаментальные данные, из которых исходит Льоренте, это цифра в две тысячи жертв, которые он называет, ссылаясь на авторитет Марианы, в качестве сожженных в Севилье в первый год работы инквизиции, то есть в 1481 году. К счастью, у нас тоже есть под рукой „История Испании“ этого знаменитого иезуита… Мариана говорит, что при Торквемаде было сожжено две тысячи человек. А в каком году, согласно Льоренте, Торквемада впервые начал исполнять обязанности великого инквизитора? В 1483-м. Понимается ли сейчас, что этот историк говорит о двух тысячах жертв лишь в 1481 году, тогда как Мариана называет эту цифру за весь период деятельности Торквемады, который в 1481 году еще не был инквизитором? Правда состоит в том и Льоренте мог бы знать это… что две тысячи смертных приговоров, о которых идет речь, распространяются на много лет и на все трибуналы инквизиции королевства при Торквемаде, то есть на пятнадцатилетний период”.

<…>

Цифру две тысячи называют немало авторов. Это и Августин Боннетти (Annales dephilisiphie chretienne, 1863), и Филарет Шаль (Voyages d’un critique atraversla vie et les livres, 1868), и Джеймс Крейги Робертсон (History of the Christian church, 1873), и Мэлаки Мартин (Jesus now, 1973), и Стив Лак (Philip’s world history encyclopedia, 2000), и Тоби Грин (Inquisition: the reign of fear, 2009), и многие-многие другие.

Даже проеврейский историк Генрих Грец в своей “Истории евреев” соглашается с этим. Некоторые же утверждают, что две тысячи человек это число сожженных еретиков в период с 1481 по 1504 год, то есть до смерти королевы Изабеллы, а это гораздо больший отрезок времени, чем тот, когда Томас де Торквемада возглавлял испанскую инквизицию».

 

Словом, продолжающиеся уже несколько столетий жуткие разговоры о тирании испанской инквизиции и сожжении оной всего и вся, «несколько преувеличены». Однако, разговор у нас идет не только и не столько о числе жертв Торквемады, а про возникновение «черной легенды» и ее основателях марранах.

До изгнания сефардов из Испании в их руках было сосредоточено огромное количество собственности. Это не только земля, здания, предприятия или лавки добавим сюда банки, ростовщические конторы, контроль за финансовыми потоками. И вот, Фердинанд с Изабеллой ставят сефардов перед выбором или крестись, или уезжай, перед этим распродав имущество. Заметим, что через двадцать лет сефардов ровно по тем же обвинениям в криптоиудаизме изгнали из приютивших их Португалии и Наварры кастильский урок усвоен не был.

Уехали очень многие в отдельных европейских странах иудеев не преследовали и никакой принципиальной разницы между сефардами и ашкеназами не видели. Причем кое-где полностью «испанизированных» за многие столетия эмигрантов-сефардов принимали за этнических испанцев и очень удивлялись узнав, что они исповедуют иудаизм.

Тут поневоле попомнишь «советского Джеймса Бонда» Иосифа Григулевича и его марксистские выкладки о примате экономики в целом, Григулевич был не так уж не прав. После 1492 года абсолютное большинство претензий изгнанных сефардов как к Испании, так и к инквизиции носят выраженный экономический характер. Финансовая тема всплывает постоянно, затмевая даже сообщения о физических репрессиях против оставшихся в Кастилии родственников.

Документов изгнанных сефардов (то есть поколения, еще жившего в Испании) сохранилось множество. Заново напомним термины «анусим» (принужденные к крещению) и «конверсос» (выкресты или обращенные).

Авраам де Торутиэль извещает нас из глубины веков:

 

«…Cудьи короля начали вести розыск среди анусим и выяснили, что те остаются верными закону Бога Израилева, и осудили их на костер, а их богатства отошли королю. <…> Во главе отступников Израиля, еретиков и эпикурейцев, стоял проклятый Лаван-арамеянин, Леви бен Шем Ра, который грешил и заставлял Израиль грешить хуже Иеровоама. Он посоветовал королю завладеть синагогами и домами учения». [1]

 

Шмуэль Ушке в своем памфлете рисует совершенно апокалиптическую картину:

 

«Король и королева послали в Рим за диким монстром, такой странной формы и ужасной наружности, что вся Европа дрожит при одном упоминании его имени. <…> Монстр сжег множество детей моих [Израиля] огнем своих глаз и усыпал страну бесчисленными сиротами и вдовами. Своей пастью и мощными зубами он перемолол и проглотил все их мирские богатства и золото. Своими тяжелыми, полными яда лапами он растоптал их честь и величие, <…> обезобразил их лица и омрачил их сердца и души». [2]

 

У Йосефа га-Когена наблюдаем аналогичные ужасы:

 

«[В Португалии анусим] постоянно бесчестили, осмеивали и ежедневно возводили на них клевету, дабы уничтожить их и захватить их достояние и владения» [3]

 

(Все текущие и последующие до окончания раздела цитаты взяты из статьи к.н. Г. Зелениной “«Только чтобы отнять деньги и чтобы ограбить». Корыстолюбие инквизиции в разных дискурсах о ней»”. Источники

1. Hashlamat Sefer ha-qabbalah le-rabbi Avraham mi-Torutiel // Shtey kronikot ivriyot mi-dor gerush Sfarad / Ed. A. David. Jerusalem, 1979. P. 36.

2. Samuel Usque. Consolaçam as tribulaçoens de Israel / Ed. J. Mendes dos Remédios. 3 vols. Coimbra, 1906-08. Vol. 3. P. 26.

3. Joseph Ha-Kohen. Sefer Emeq ha-Bakha / Ed., introduction and comments K. Almbladh. Uppsala, 1981. P. 65.)

 

И ведь действительно, обидно! Если принять, что сефарды и впрямь приехали на Пиренейский полуостров еще во времена Навуходоносора и прожили тут почти 2000 лет, преумножая богатство и влияние, пережили Карфаген, Римских цезарей, варварских риксов, арабских эмиров и халифов, то изгнание 1492 году поставило под удар целую субцивилизацию не самую многочисленную, но старинную и уважаемую! Было от чего придти в отчаяние и ярость!

В то же время, инквизиция Торквемады и его последователей действовала совершенно законными методами с точки зрения что государственного, что церковного права. Вероотступничество после крещения и криптоиудаизм являются преступлением? Безусловно! Конфискация имущества после доказательства вины и вынесения приговора предусмотрена? Да, конечно! И эти законы общеизвестны.

Так в чем же претензии?!

В данном случае мы наблюдаем еще и последствия несовершенства человеческой природы попомнишь тут слова о том, что «нет ни эллина ни иудея», как в грехе, так и в праведности. Смертный грех алчности был свойственен марранам в той же мере, что и всем прочим, а потому инквизиция неожиданно для себя становится инструментом обогащения для не самых чистоплотных конверсо доносчику полагалась доля в конфискате. Таковых же было немало:

 

«…Число анусим намного увеличилось в Сефараде со времен фра Виченце. Они переженились с самыми аристократическими жителями страны и были очень уважаемы. […] Фердинанд и Изабелла назначили инквизиторов над анусим, дабы выяснить, следуют ли они предписаниям христианской религии. Они превратили имя евреев в страх, поговорку и насмешку. Многие из них были тогда сожжены. Бог не поднял руки своей, дабы предотвратить их уничтожение. Один доносил на другого, юноша на старика, презираемый на почтенного. А если женщина жаждала золотых и серебряных сосудов своей соседки или женщины, живущей в ее доме, а та не давала ей, то эта на нее доносила».

 

(Joseph Ha-Kohen. Sefer Emeq ha-Bakha. P. 60.)

 

«Вдобавок к врагам, были в то время и некоторые конверсос, которые предавали братьев своих во власть этого жестокого монстра. Бедность была толчком и причиной для большинства их злых поступков. Многие бедные конверсос приходили в дома своих богатых собратьев попросить взаймы 50 или 100 крусадо на свои нужды. Если кто-либо отказывал им, они потом обвиняли его в иудействовании вместе с собой».

 

(Samuel Usque. Consolaçam as tribulaçoens de Israel. P. 26.)

 

Картина, согласимся, донельзя неприглядная. Отвратительная картина. Слышим возражение: но ведь это все проистекло от действий инквизиции! Именно Sanctum Officium развязывает террор, провоцирующий доносы! Доля истины в этом есть, но будем объективны: не случись массовой проблемы «двоеверия» и фальшивого принятия католицизма с последующим тайным исповеданием старой веры, Фердинанд и Изабелла вряд ли решились бы на «Альгамбрский эдикт».

Абстрактным «антисемитизмом» появление указа не объяснишь католические короли являлись государственными деятелями, взвешивающими все важные решения и вульгаризированным «давайте выгоним евреев только за то, что они евреи» события 1492 года никак не являются. В конце концов, особых претензий к сефардам у предшественников их католических величеств еще столетие назад не было.

Снова вспомним о средневековой ментальности и концепции «свой-чужой» по религиозному признаку если фальшивые «свои», то есть конверсо, живут двойной жизнью, внешне принимая одно, но внутри оставаясь другими, то что можно ждать от них в дальнейшем? Одна измена и лицемерие подразумевают другие завтра они поддержат врагов Кастилии, а послезавтра устроят мятеж, чтобы вернуть «старые порядки»? Нет, это решительно невозможно! Ересь двоемыслия следует искоренить, а особо упорных истребить.

Торквемада, действуй! Именем короля и королевы, которым нужны преданные и прежде всего честные подданные!

 

* * *

 

Взглянем на вопрос с другой стороны, а именно глазами центральноевропейских иудеев-ашкеназов, подвергавшихся в Германии страшным преследованиям в 1096 году, в начальный период Первого крестового похода.

В ашкеназской нарративной традиции это называется «События 4856 года» или же גזירות תתנ»ו, Gzerot Tatnu. До нас дошли три еврейские хроники Первого крестового похода, приписываемые бар Симсону, бар Натану и дополнительно «Анонимный Рассказ Старых Преследований или Анонимный Майнц» все они повествуют о погромах еврейских общин в Шпейре, Вормсе, Кёльне и Майнце.

«События 4856 года» описывают сам ход преследований, смерть, самоубийства, столкновения с крестоносцами упор делается на мученичество и страдания жертв стихийных банд. Акцент на материальную составляющую практически отсутствует нет долгих и нудных описаний того, сколько золота было отобрано погромщиками, какое имущество пострадало или каков ущерб.

Ровно противоположное мы наблюдаем у сефардов в XVI веке. Практически все сочинения изгнанных из Испании евреев красочно и во всех подробностях повествуют о проблеме финансового ущерба прежде всего упор делается на конфискациях по итогам инквизиционных процессов над криптоиудеями. Заметим, что тайное иудействование при надлежащем раскаянии первоначально Трибуналом прощалось накладывалось не строгое наказание: покаяние, паломничество по святым местам, штраф. Но в случае рецидива, инквизиция бралась за виновного всерьез: повторное впадение в ересь считалось тяжелейшим грехом, который практически однозначно вел на костер со всеми вытекающими, включая полную конфискацию имущества.

«Anales de la Corona de Aragón», то есть официальные католические хроники королевства Арагон от 1610 года меланхолично докладывают нам, что именно конфискации являлись главным камнем преткновения для конверсо:

 

«Начали волноваться и возмущаться новообращенные из числа евреев и кроме них многие дворяне и знатные люди, заявляя, что [инквизиционная] процедура нарушает вольности королевства, ибо за это преступление у них конфисковали имущество и не сообщали имена свидетелей, дающих показания против обвиняемых, и такая процедура новая, раньше никогда не применявшаяся, и она приносит убыток королевству. И по этому поводу устраивали многочисленные собрания в домах людей еврейского происхождения <…> Понимая, что, если прекратятся конфискации, эта канцелярия долго не продержится, и, чтобы добиться этого, предложили большие суммы денег <…> и начали среди конверсо сбор большой суммы денег, дабы послать в Рим, а также ко двору короля, и все по поводу конфискаций…»

 

Сефарды, что и говорить, были людьми очень богатыми, а потому в ход пошли скрытые мощные рычаги, вызвавшие неимоверный скандал в самых высоких сферах. 18 апреля 1482 года (за 10 лет до изгнания сефардов, заметим, в разгар «кризиса двоеверия»!) папа Римский Сикст IV, тот самый, что пять лет назад даровал право королям Испании на организацию государственной инквизиции, внезапно издает буллу, гневно осуждающую злоупотребления Священного Трибунала в Арагоне и Валенсии «…канцелярия по расследованию ереси движима не ревностью о вере и спасении душ, но страстью к богатству. Многие верные и преданные христиане по доносу <…> были без законных на то оснований брошены в светские тюрьмы, мучимы пытками, объявлены еретиками и повторно впавшими в ересь, лишены своего добра и имущества и переданы светской власти на казнь».

Одновременно папа Сикст аннулирует все полномочия государственных инквизиторов Кастилии и Арагона с требованием перевести Трибуналы под контроль местных епископов (то есть в прямую зависимость Риму), а не короля с королевой.

Оскорбленный Фердинанд не полез за словом в карман и сочинил ответное послание, в котором самым хамским образом заявил, что во-первых сомневается в подлинности этой странной буллы, во-вторых, уверен в подкупе папы со стороны конверсо (Сикст был печально славен сребролюбием), в весьма резких выражениях осадил понтифика, давшего отпущение грехов осужденным инквизицией еретикам и, наконец, прозрачно намекнул, что лучше бы его святейшеству доверить решение данного вопроса католическим королям и не совать нос не в свое дело. Мы тут в Кастилии сами разберемся.

Как и любой папа эпохи Ренессанса, Сикст был покровителем наук и искусств, а так же тратил уйму денег на строительство ему мы должны быть благодарны за Сиксинскую капеллу в Ватикане. Стоили такие проекты очень дорого, золота вечно не хватало, а потому утверждение Фердинанда о взятке со стороны конверсо может рассматриваться вполне серьезно король неплохо знал своих подданных и их потенциальные возможности. Сикст IV предпочел замять разгорающийся скандал и полностью капитулировал.

Есть и другие свидетельства о развернувшейся масштабной коррупционной деятельности «Anales de la Corona de Aragón» с присущей исторической хронике бесстрастностью сообщает, что конверсо пытались дать взятки одновременно королю Арагона, верховному светскому суду и папе, лишь бы приостановить или вообще запретить работу Священных Трибуналов. Это говорит об одном: «проблема двоеверия» и, как следствие, преследований за криптоиудаизм со стороны инквизиции стояла необычайно остро, из чего у марранов вытекали колоссальные проблемы с гешефтом.

Оставшиеся в иудаизме сефарды и некоторые крещеные марраны, уехав из Испании, Португалии и Наварры создали две крупные диаспоры западноевропейскую и османскую, причем у турок впоследствии они столь же необычайно преуспели, как и во времена Пиренейских эмиратов. Европейские сефарды селились в основном в Лондоне, Амстердаме, Гамбурге, Венеции. В европейских общинах начался процесс реиудаизации ранее принявшие католицизм возвращались к вере Моисея. И, конечно же, у эмигрантов постоянно сохранялась озабоченность о своих деньгах и партнерских капиталах, оставшихся у крестившихся родственниках-конверсо в Испании это были серьезнейшие финансовые риски, поскольку инквизиция не дремала и угроза конфискаций имущества у криптоиудеев никуда не исчезла…

В первой половине XVI века сефардские общины и создают образ инквизиции как олицетворения алчности алчность, как главная движущая сила Священного Трибунала. Мотив мученической смерти за веру в распространяемых по Европе памфлетах поначалу отсутствует, зато в ход пускается множество самых неприглядных эпитетов. Вспомним недавно цитировавшегося Шмуэля Ушке «дикий монстр из Рима ужасной наружности», «пастью и мощными зубами он перемолол и проглотил все их мирские богатства и золото», «тяжелые, полные яда лапы», «жестокий монстр» и так далее до бесконечности.

Ключевые слова тут «богатства и золото».

Постепенно формируется массовое мнение о Габсбургской Испании государство, основанное на алчности, всепоглощающем сребролюбии, демонической ненасытности. Оба испанских «национальных проекта», то есть инквизиция, и сразу за ней завоевание Вест-Индии, объясняются этой универсальной негативной характеристикой.

Законность требований инквизиции во внимание не принимается хоть в Дании, хоть в Германии, Франции или Италии имущество еретика конфисковывалось, Испания не являлась каким-то выходящим из общего ряда исключением. Церковное право было обязательно для всех. Однако, сефарды громче остальных кричали о беспрецедентном грабеже и в этом деле изрядно преуспели.

Затем, в общий дискурс созданный марранами, протестанты добавляют жестокость (Новый свет, Нидерланды, Италия), мракобесие то есть подавление инквизицией любой свободной мысли, интеллектуального и духовного прогресса, а так же тирания, идущая в паре с жестокостью порабощение свободных голландцев и фландрийцев, вместе с обитателями Нового света.

Вот такая неприглядная триада родилась в итоге подавления марранского двоеверия и криптоиудаизма с последующим изгнанием сефардов с Пиренейского полуострова. Когда испанцы спохватились, было уже поздно деточка выросла. «Черная легенда» прочно вошла в сознание соседей по материку и выкорчевать ее не было уже никакой возможности.

 

* * *

 

В позднейшие времена мы можем наблюдать лишь последовательное развитие «черной легенды» инквизиции, наибольший вклад в которую внесли не марраны, а протестанты, лишь подхватившие эстафету. Впрочем, примерно через столетие-полтора после изгнания, сефардский плач о потерянных деньгах (стало неактуально) начал замещаться на более возвышенные мотивы теперь в марранских произведениях мы наблюдаем страдальцев за истинную и единственную веру Моисееву, коим противопоставляются наводящие жуть инквизиторы, самыми гнусными методами навязывающих язычество в виде христианства. Вот пример подобного творчества:

 

…Мученик самый редкостный,

Исповедник самый непорочный,

Свет самый яркий,

Самый божественный ум.

 

…Выхожу на смерть в огне

Во имя Г-спода.

 

…Эй, кощунственные антиохи,

Исполняйте декрет

Гнусной инквизиции,

Трибунала преисподней

 

…Горе тебе, народ без Б-га,

Который слепо поклоняется идолам

<…>ибо сам Б-г угрожает тебе!

 

(Antonio Enríquez Gómez. Marrano Poets of the 17th Century / Ed. and transl. by T. Oelman. London, 1982. Перевод Г. Зелениной)

 

Подведем итог.

Мы проследили за четырьмя эшелонами создания вокруг инквизиции «черной легенды». Фундамент заложили марраны, мощнейшее развитие тема получает при Реформации и силами протестантов Sanctum Officium окончательно демонизируется; третий этап взяли на себя англичане и голландцы в рамках пропагандистской борьбы с Испанией, а финальную точку ставят просветители-гуманисты XVIII века, для которых антиклерикализм являлся столь же естественным, как солнечный свет.

Последователи, наподобие Генри Чарльза Ли или Иосифа Григулевича, лишь основывались на данном материале, старательно наработанном более чем за четыре столетия.

Материале, в котором истина и вымысел сплетены настолько тесно, что различить их почти невозможно. Но мы можем четко разделить наше отношение к Испании до правления Фердинанда и Изабеллы (дружелюбно-нейтральное с романтикой Реконкисты) и после него Пиренейская держава в лучшем случае внезапно превращается в холодно-чопорную страну, где благородные идальго в черных костюмах ищут несметных богатств, угнетают индейцев, разрушают Мехико, убивают смелых гёзов, обманывают доблестного капитана Блада, а над всем этим пейзажем простирает крылья Святая инквизиция настолько всемогущая и безжалостная, что совершенно непонятно, почему эти фанатичные люди-механизмы не завоевали всю обитаемую Вселенную и сразу же не сожгли ее на костре во избежание какой-нибудь непредвиденной инструкциями ереси…

Да потому, что феномен испанской инквизиции был сугубо локальным, обусловленным особенностями государственно-национального строительства на Пиренейском полуострове после Реконкисты. Так же, как и опричнина Ивана Грозного потребовалась исключительно Руси в строго определенный исторический момент.

Это была первая в истории масштабная информационная война, с грохотом проигранная Испанией и ее государственными институтами только потому, что испанцы, а равно испанская инквизиция, придерживались древнего постулата о караване и брешущей собаке, искренне полагая, что караван как шел, так и идет, что мир не меняется, а условное добро всегда побеждает зло.

Они ошибались и крепко поплатились за эту ошибку. Репутация страны, народа и Церкви оказались испорчены вплоть до XXI века.

 

Внимание, только СЕГОДНЯ!
Ссылка на основную публикацию
2018